Here’s another clue for you all —
The Walrus was Paul.

В некоторых древних цивилизациях мыши и крысы символизировали смерть, а также отождествлялись с душами умерших людей. Поэтому книга «Полный карман мышей» вполне могла быть озаглавлена «Полный дом мертвецов» или «Полный чулан скелетов». Терпкий дух полураспада ощутимо витает над книгой на протяжении всего повествования. Скелеты так и просвечивают за каждой прираспахнутой дверью, норовя вывалиться наружу. Это и изрешечённые белогвардейскими пулями чебурашки, и разодранные в клочья эвоки, и затянутое в чрево пылесборника насекомое…



Протагонист воннегутовской «Бойни номер пять», вернувшись с планеты Тральфамадор, понял, что время неделимо на отрезки, и все моменты, которые люди привыкли называть прошлым или будущим, существуют параллельно. Поэтому не нужно плакать по умершим: достаточно вернуться в то время, когда они ещё были живы. Величайшая трагедия землян состоит в том, что, в отличие от тральфамадорцев, плюкиан и прочих лунатиков, они не способны увидеть всех моментов времени разом — подобно тому, как они видят цепь Скалистых гор, — а вынуждены рассматривать их линейно, словно бусины, нанизанные на нить: последовательно, один за другим. При этом наделяя время такими характеристиками, как прошедшее, необратимое, утраченное.

«…известное качество ума, которое можно было бы назвать иезуитством, позволяет любое действие и мотив оправдать с высшей точки зрения и представить как моральный образец; в этом смысле кантовский категорический императив — „Поступай так, чтобы любое твоё действие могло быть возведено в этическую норму“ — годится лишь для внутренне абсолютно честных людей, которым он не особенно нужен» (А. Подводный, «Психология подсознания»).

«Я без тебя — как сборник лучших вещей группы Queen без „Богемной рапсодии“».

А это ещё чё за худосочный еврей? Не знаю этого волосатика. Чё он ваще тут забыл.

Обложка первого сольного альбома Фишер, вышедшего вскоре после окончательного распада PF, с многозначительным названием «Disfloyded». Удивительно, как кто-то мог купиться на подобный трюк после всего того, что Кэрри напела на бесконечных флойдовских «About Space».

Обложка альбома 1982 года «Wet Space» — по единодушному мнению критиков, самого отстойного в карьере группы («Последний хмырь» поставил альбому оценку –1, назвав его, цитирую: «полной тарелкой соплей», конец цитаты). Даже в оформлении обложки нет никакой логики: Форд, Хэммил и Фишер слащаво улыбаются, словно обещая доверчивому слушателю полчаса отменной попсятины, Прауз куда-то спрятался, а Мэйхью зачем-то переоделся орангутангом. Известно, что Pink Floyd пытались продать музыку с этого альбома Стэнли Кубрику — для его «Космической диареи 2005», но режиссёр великодушно отказался, добавив, что скорее снимет немую картину, чем возьмёт для саундтрека подобную хрень. В результате, как вы помните, в фильме Кубрика звучит музыка Прокофьева.

На этом снимке запечатлено историческое событие: идейный и художественный руководитель Pink Floyd Кенни Бейкер покидает группу. Остальные музыканты глядят ему вслед и смеются, думая при этом: «а чё, Питер тоже на клавишных лабает, авось справимся». Справились, как же. Хрена с два! Как известно, все тридцать девять пластинок, записанных ансамблем после ухода Бейкера, были однозначно оценены слушателями как «самые худшие рок-альбомы всех времён, не считая альбомов Genesis’а». Один только Харрисон Форд не улыбается на фото, словно жопой чует: к добру эти перемены не приведут. История показала, кто был прав.

На фото: группа Pink Floyd в полном составе. Слева направо: Х. Форд (конго, мараки, ложки, стиральная доска), Д. Прауз (тенор-сакс, гармоника, диджериду), П. Мэйхью (бас), К. Фишер (акустическая гитара, вокал), К. Бейкер (фортепиано, продюсинг), М. Хэммил (соляга, подпевки, притопывание ногой).

Я спросил Митюху, при свидетелях: «Ты напишешь предисловие к моей книге?» И все тотчас, замолчав, воззрились на него с вниманием. Но он промолчал. Не стушевался, не замялся, не сконфузился. Он притворился. Напустил на себя вид четырнадцатилетнего. На глазах свидетелей и моих Митюха, не говоря ни слова, перевоплотился в подростка, отведя, таким образом, от себя саму возможность того, что вопрос мой мог быть адресован ему. Осознав, все понятливо отвернулись к своим прерванным было разговорам и делам: ну да, что же вы хотите? разве может ребёнок нести подобную ответственность?.. Так я был отбрит без единого слова.

Как-то раз, в лютый сибирский мороз, мы с Белевичем тащились по новосибирскому Академгородку, изнывая от нестерпимого желания опорожнить кишечники, покуда на нашем пути не встретился, наконец, Дом учёных.

«Нет, ты скажи мне, — обратился я к Белевичу, подпрыгнув на три метра над унитазом, — какого фига ты в своих опусах всегда перевираешь факты и искажаешь действительность?»

«Я на толчке не разговариваю», — угрюмо ответил Белевич из соседней кабинки.

«Нет, ты всё-таки скажи мне, — настаивал я сорока минутами позже, когда оба мы полулежали, разморённые, в домучёновском ресторане, в ожидании жареной утки, и слушали в айподе оперу Жостаковича «Нос». — Почему ты всегда привираешь в своих рассказах? Почему не написать, как было: что бабку убил не сын её, а внук, и не топором, а лопатой, и не бабку, а деда?»

М.: ыыыы-ыыыы-ыыыы-ыыыыы…
К.: Не реви. Ты чего ревёшь?
М.: А сябаку… мне так и не подарили… ыыыы… (((
К.: Малыш. А как же я? Ведь я же лучше — собаки?..
М.: Нет, Карлсон. Ты — хуже собаки.
К.: Блиаа… :((((((((((((

Как ожидается, в новый альбом раритетов Deep Purple войдут такие известные хиты, как Smoke On The Water, Hush, Child In Time, Speed King, Smoke On The Water, Strange Kind Of Woman, Space Truckin’, Highway Star, Child In Time, Speed King, Hush, Fireball, Speed King, Smoke On The Water, Fireball, Highway Star, Strange Kind Of Woman, Space Truckin’, Strange Kind Of Woman, Hush, Child In Time, Smoke On The Water, Fireball, Speed King, Hush, Highway Star, Woman From Tokyo, Strange Kind Of Woman и, конечно же, такие всемирно известные хиты, как Child In Time, Woman From Tokyo, Fireball, Space Truckin’, Speed King и Smoke On The Water.

Когда я учился в старших классах, выпускники нашей школы группировались не по политическим или спортивным пристрастиям, а по ответу на вопрос — «Ты какой музон слушаешь?». Музыкальные предпочтения были тогда определяющим критерием, по которому оценивался сверстниками тот или иной старшеклассник. Народ собирался в кодлы, врубал свои любимые кассеты и нехило так ваще гудел и оттопыривался. В нашей школе самыми могучими были три группировки: «гопота», «металлюги» и «академики». Разскажу поподробнее обо всех трёх.

«Гопники» являли собой олицетворение пошлости в её первозданном виде. Апофеоз безвкусицы. Квинтэссенция серости. Самая что ни на есть безликая творожная масса. Неопрятные, кое-как постриженные, они никогда не пользовались носовыми платками, носили убогие спортивные штаны и куртки и грязные кеды, после каждого слова вставляли «бля» или «короче», рифмовали «тебя» и «себя», учились на трояки, общественной жизнью не интересовались, бухали дешёвое пойло и тащились от всякой попсни. Унылые стайки «гопников» собирались после уроков на заднем дворе школы, заплёвывали всё вокруг окурками и врубали свои портативные «магники» на батарейках. Играла, как правило, затёртая до дыр кассета с «Кармен-сюитой», «Спящей красавицей», «Карминой-бураной» или ещё каким-нибудь затхлым Штраусом. «Гопоту» никто не уважал, даже они сами, хотя, впрочем, особых хлопот они никому не доставляли.

«Металлюги» были в чём-то даже противнее и гаже «гопарей». В отличие от последних, эти всегда одевались с иголочки, были помешаны на шмотках, отпускали длинные патлы, которые тщательно мыли и заплетали друг другу в косички с бантиками и ленточками. Ещё они занимались в кружках вышивания крестиком, при встрече целовали друг друга в губы, не брезговали выражениями типа «ах, боже мой!» или «да что ты говоришь?», а на уроках старались всячески выпятиться перед учителями, хотя по сути были заурядными зубрилами. Тетради их всегда были изрисованы розовыми сердечками и исписаны примитивными банальностями типа «love me do», «please, please me» или «your mother should know». Слушали они Элвиса, «Бич бойз», Поля Маккартни и прочую слащаво-приторную хренотень. Впрочем, особо влиятельной эту группировку тоже назвать было нельзя. Виной тому были «академики», задававшие шороху всей школе и окрестностям.

«Академики» одевались во всё чёрное, стильное, хотя придавать повышенное значение шмоткам и прочим «декорациям» считали ниже своего достоинства. Стриглись они аккуратно, но коротко, сплошь были рьяными носителями очков и учились, разумеется, на одно «отлично», не прилагая к тому ни малейших усилий. «Академики» были народ грозный и серьёзный, ненавидевший любые проявления пошлости и ущербности. «Гопников» и «металлюг» они колотили нещадно. Даже учителя знали: с этими ребятами шутки плохи.

Группа «академиков» зародилась в нашем классе. Её основателями были Ванька Понырёв, Лёха Искорёжин, Олег Рейтузов и Димка Колбасников. Идейно к ним был близок и я, хотя формально в их группировке никогда не состоял. Безкультурью недалёких конформистов вроде «металлюг» и «гопоты» и ценностям взрослых парни противопоставили свою собственную культуру, замешенную на лучших образцах академической музыки XX столетия. Сначала они слушали Верди, потом приторчали от Шёнберга, Бартока и Кшенека и наконец открыли для себя Шостаковича. В скором времени в их руках оказалась школьная «музыкалка», и ни один школьный праздник больше не обходился без музыки Дмитрия Дмитриевича. Из огромных колонок актового зала постоянно доносились забойные и угрожающие звуки Пятой, Седьмой или Девятой симфоний, а на День учителя, Рождество, Пасху и Выпускной бал чуваки непременно разучивали какой-нибудь квартет и свирепо исполняли его со сцены — да так, что не только у младшеклассников — даже у педагогов кровь холодела в жилах. На всяческие иные формы проявления школьной самодеятельности «академиками» был наложен суровый и безпрекословный запрет. Один раз «металлюги» попытались было прогнусавить со сцены своими педерастическими фальцетами какую-то волосатую песенку, за что были после праздника жестоко отмутужены. «Я тебе такую лавмиду покажу — родная мать не узнает, волосатик хренов!» «Гопники» же со своим «Школа, бля, родная / Я так люблю себя, / Что даже, бля, не знаю, / Как жить мне без тебя» были заблаговременно, в ультимативной форме, посланы куда ворон костей не заносил, после чего даже не рыпались что-либо сочинять и исполнять, а тихо пучили свои мутные глаза по подворотням, глотая бурдищу под канканы своих оффенбахов.

Праздник закончился, когда все «академики» получили по аттестату и разъехались кто куда. В большинстве своём они отправились в Москву — поступать в Бауманский или ещё куда посерьёзнее. У одного только Олега жизнь не сложилась так, как ему хотелось, — остался в нашем промышленном городке. Поговаривают даже, что он стал на досуге послушивать Брамса и Шумана, а пласты с Шостаковичем совсем забросил. Впрочем, я этим слухам не верю.

«Гопников» с «металлюгами» можно встретить в нашем городе и сейчас — после разпада группировки «академиков» их стало даже больше, и сами они сделались куда развязнее. В школу же каждый год приходят новые дети, с новыми увлеченьями, среди которых музыка уже давно не играет той роли, что в наши, безынтернетные и безмобильные годы.

Под покровом Ильича белые там и сям по-пластунски переползали границы Внутренней Монголии. Мересьев во весь опор тащился на звёздно-полосатом коне переубеждать Спящего Чюбакку. В маленькой захолустной галактике раздавался эндорский плач, волосатые мышцы рук и ног его были по колено в грязи, в крови и по горло в дерьме аппетитных эвоков. Жизнь — это нескончаемый цитатник Кита Ричардса, философски думал вуки. Чапаев умер у тебя на глазах; Черненко умер у тебя на полу; Чюбакка умер у тебя под кроватью. Не слишком ли много смертей кряду? Риторически пораскинул вучьими мозгами Чюбакка. Послышались подкрадывающиеся следы. Кто здесь? Свирепо возразил вуки, имея в виду кучи песка и тумана и МАЛЕНЬКИХ ЧЕЛОВЕЧКОВ. Это я, Ленин, картаво ответил кто-то из-под свинцового одеяла. Я упал в реку бессознательного и мне нужен план Петрограда. Продолжая медленно грезить в безмятежные губы мировой революции. Интересно, успеет ли он переплыть Урал, прежде чем его одолеют внутренние эмигранты? Впоследствии поклялся Чюбакка, из поношенного котелка. Да ещё и с мешком картохи под мышкой. Вечером, слушая этот монолог, на полу, укрывшись непреходящим красным знаменем, Ленин, переодевшись Чапаевым, громко и заразительно чихал, тряся, как бегемот, тщательно упитанные мясными мышатами бока и щёки. Небесный Иордан уносил изрешечённых белогвардейскими пулями чебурашек всё дальше и дальше от дома, в прекрасное и солнечное далеко.

Мэри позволяет себе немного отстать. Она смотрит на широкую грациозную спину Джулии и идеально симметричные луны её ягодиц. Мэри испытывает желание и ещё что-то более тонкое и болезненное. Вид Джулии возбуждает в ней эротический патриотизм, как если бы Джулия была той далёкой страной, где она когда-то родилась и откуда её выслали.

— Пошли, — весело зовёт Джулия, оглянувшись поверх оранжевого рюкзака.

Мэри медлит. Ей кажется, что она никогда не видела ничего прекраснее. Если бы ты меня полюбила, думает она, я бы сделала всё что угодно. Понимаешь? Всё что угодно.

— Пошли, — повторяет Джулия, и Мэри в отчаянье, в агонии (Джулия не любит её, во всяком случае, не любит её так, как ей бы хотелось, и никогда не полюбит) бросается вслед за ней — покупать новые ботинки.

Фото с рекламного плаката для киноленты “Alma perdida” (что-то типа «Потерянной души»). Самой картины не видел, но на плакате явно есть на что приятно посмотреть.