Въ вагонъ, поначалу совсѣмъ пустой, уже на слѣдующей станцiи набилась цѣлая орава подростковъ — старшеклассниковъ и старшеклассницъ, ѣхавшихъ на экскурсiю, — со всѣми ихъ воплями, кличками, перхотью, невразумительными дiалогами и неуёмной сексуальной озабоченностью. Атмосфера сумасшедшаго дома окружала насъ добрыхъ полчаса, пока на очередной остановкѣ всѣ они не сгинули такъ-же внезапно, какъ и появились. Вагонъ опустѣлъ, и всё опять погрузилось въ молчанiе.

Судьба преподнесла мнѣ мощный, увѣсистый кулакъ, съ большимъ пальцемъ, протиснутымъ между среднимъ и указательнымъ. Картинно пошевеливъ означеннымъ пальцемъ, съ давно не стриженнымъ грязнымъ ногтемъ, передъ самымъ моимъ носомъ, она спросила суворо: «Чувствуешь запахъ?» «Угу», — отвѣтилъ я лаконично, не вдаваясь въ подробности. Въ то же время стараясь какъ можно глубже пропихнуть руки въ нѣдра кармановъ.

«Жаль, что твой дѣдъ не дожилъ до этого дня. Сейчасъ-бы пили чай вмѣстѣ. Это ты виноватъ въ его смерти. Ты плохой. Я не бабушка тебѣ больше. И Кирстенъ Данстъ тебѣ не видать, какъ своихъ ушей. И чувяки у тебя дырявые. И вообще, Арагорнъ твоего Анакина одной лѣвой уроетъ.»

«У всѣхъ друзья какъ друзья, одинъ я дружу съ какимъ-то ушлёпкомъ». Такъ думалъ Иванъ, возвращаясь съ работы въ потёртомъ пальто. «Правда, кромѣ Бѣлевича, у меня есть и другiе товарищи. Михалычъ, напримѣръ, или Коля. Реальные пацаны, не то, что этотъ шлемазлъ. Чортъ его знаетъ, чтó онъ такое. Циничная, безпардонная сволочь. Вѣчно я изъ-за него оказываюсь въ идioтскомъ положенiи».

Нашъ обычный корреспондентъ провёлъ выбросъ общественнаго мнѣнiя, задавая всѣмъ одинъ и тотъ-же вопросъ*:

«Ухудшилось-ли Ваше отношенiе къ рокъ-группѣ „Дипъ Пёрплъ“ послѣ того, какъ Вы узнали, что это — любимая группа Президента Медвѣдева?»

80 % выброшенныхъ отвѣтили отрицательно: «Не-а, ничуть, это-жъ музыка, она внѣ политики».

17 % отвѣтили рѣзко отрицательно: «Наоборотъ, улучшилось! Диппёрплы — наши чуваки!»

3 % отвѣчали недоумённо: «А? Чё? Кто такой этотъ Медвѣдевъ?»

1 человѣкъ отвѣтилъ положительно: «Да, увы». И заплакалъ.

Приведённыя выше статистическiя данныя позволяютъ сдѣлать несколько любопытныхъ выводовъ. Во-первыхъ, аудиторiя слушателей «Дипъ Пёрплъ» не такъ ужъ и однородна, какъ это иногда принято считать. А во-вторыхъ, несмотря на всю свою неоднородность, аудиторiя эта (за исключенiемъ трёхъ процентовъ и одного человѣка) состоитъ изъ унылаго быдла, не отличающаго толкомъ сокола отъ пустельги. Въ пору задуматься, товарищи, нужна-ли совѣтскому народу такая музыка?.. Впрочемъ, дальнейшiе выводы предоставляю Вамъ дѣлать самимъ. Какъ говаривалъ товарищъ Тройкинъ — „бдительность, бдительность и ещё разъ бдительность!“

* Примѣчанiе. Выбросъ проводился среди тѣхъ только, кто знаетъ, о чёмъ рѣчь.

На свиданіе она пришла вмѣстѣ съ какимъ-то негромъ. «Куцэнко», — сказалъ негръ, выпрастывая длань размѣромъ съ домъ. «Ну, пока, не буду вамъ мешать», — сказалъ я, вяло пожимая вышепротянутую длань. И, прежде, чѣмъ меня успѣли опознать, проворно разсосался въ толпѣ, словно карамелька во рту карапуза, отнявшаго её у другого карапуза. Я шёлъ по улицѣ, и слёзы текли по моимъ щекамъ. «Вотъ всё у меня не какъ у людей, — думалъ я. — Даже слёзы, и тѣ льются не изъ глазъ, какъ у всѣхъ нормальныхъ гражданъ, а изъ ушей». Я силился припомнить лицо только что видѣннаго мною Куцэнки, но единственной чернокожей физіономіей, всплывавшей въ моей памяти, была физіономія Барака Обамы. Я почав казати щось, та раптом сів на траву з цілком неймовірним болем у грудях, й мене вивернуло потоком якихось бурих і зелених дивин, які, наскільки пам’ятаю, я не їв.

«<Москва, 1918 г. 2 Марта.> Новая литературная низость, ниже которой падать, кажется, уже некуда: открылась въ гнуснѣйшемъ кабакѣ какая-то „Музыкальная табакерка“ — сидятъ спекулянты, шулерá, публичныя дѣвки и лопаютъ пирожки по сто цѣлковыхъ штука, пьютъ ханжу изъ чайниковъ, а поэты и беллетристы (Алёшка Толстой, Брюсовъ и такъ далѣе) читаютъ имъ свои и чужія произведенія, выбирая наиболѣе похабныя. Брюсовъ, говорятъ, читалъ „Гавриліаду“, произнося всё, что заменено многоточіями, полностью. Алёшка осмѣлился предложить читать и мнѣ, — большой гонораръ, говоритъ, дадимъ» (И. Бунинъ, «Окаянные дни», собр. соч., т. X, Берлинъ, 1935 г., стр. 32).

И далѣе: «<11 Марта.> Жена архитектора Малиновскаго, тупая, лобастая, за всю свою жизнь не имѣвшая ни малѣйшаго отношенія къ театру, теперь комиссаръ театровъ: только потому, что они съ мужемъ друзья Горькаго по Нижнему» (тамъ-же, стр. 36–37).

Here’s another clue for you all —
The Walrus was Paul.

В некоторых древних цивилизациях мыши и крысы символизировали смерть, а также отождествлялись с душами умерших людей. Поэтому книга «Полный карман мышей» вполне могла быть озаглавлена «Полный дом мертвецов» или «Полный чулан скелетов». Терпкий дух полураспада ощутимо витает над книгой на протяжении всего повествования. Скелеты так и просвечивают за каждой прираспахнутой дверью, норовя вывалиться наружу. Это и изрешечённые белогвардейскими пулями чебурашки, и разодранные в клочья эвоки, и затянутое в чрево пылесборника насекомое…



Протагонист воннегутовской «Бойни номер пять», вернувшись с планеты Тральфамадор, понял, что время неделимо на отрезки, и все моменты, которые люди привыкли называть прошлым или будущим, существуют параллельно. Поэтому не нужно плакать по умершим: достаточно вернуться в то время, когда они ещё были живы. Величайшая трагедия землян состоит в том, что, в отличие от тральфамадорцев, плюкиан и прочих лунатиков, они не способны увидеть всех моментов времени разом — подобно тому, как они видят цепь Скалистых гор, — а вынуждены рассматривать их линейно, словно бусины, нанизанные на нить: последовательно, один за другим. При этом наделяя время такими характеристиками, как прошедшее, необратимое, утраченное.

«…известное качество ума, которое можно было бы назвать иезуитством, позволяет любое действие и мотив оправдать с высшей точки зрения и представить как моральный образец; в этом смысле кантовский категорический императив — „Поступай так, чтобы любое твоё действие могло быть возведено в этическую норму“ — годится лишь для внутренне абсолютно честных людей, которым он не особенно нужен» (А. Подводный, «Психология подсознания»).

«Я без тебя — как сборник лучших вещей группы Queen без „Богемной рапсодии“».

А это ещё чё за худосочный еврей? Не знаю этого волосатика. Чё он ваще тут забыл.

Обложка первого сольного альбома Фишер, вышедшего вскоре после окончательного распада PF, с многозначительным названием «Disfloyded». Удивительно, как кто-то мог купиться на подобный трюк после всего того, что Кэрри напела на бесконечных флойдовских «About Space».